Содержание

>

Отношение к старости в разных культурах

28.10.2014

Старость как социальную проблему следует считать феноменом XX века — до этого число пожилых людей было незначительно даже по самым оптимистичным оценкам. Средняя продолжительность жизни в первобытном обществе составляла 15–22 года, в Древнем мире — 20–30 лет.

1. Отношение к старости в разные периоды развития человечества


Старость как социальную проблему следует считать феноменом XX века — до этого число пожилых людей было незначительно даже по самым оптимистичным оценкам. Средняя продолжительность жизни в первобытном обществе составляла 15–22 года, в Древнем мире — 20–30 лет. Незначительно увеличившись в Средние века и эпоху Возрождения (25–30 лет), в XVII–XVIII веках она в целом не превышала 40 лет. К концу XIX столетия средняя продолжительность жизни уже составляла 47–50 лет и постепенно росла в течение всего XX века. И уже в 1990-е годы «старение населения» начинает восприниматься как угроза социуму. Но и в предыдущие эпохи отношение к старости отнюдь не было однозначным.
Палеолитическое изобилие крупных стадных млекопитающих (мамонт, большерогий олень, шерстистый носорог, лошадь) и возможность при относительно незначительных затратах труда организовывать на них достаточно эффективные загонные охоты во многом предопределили относительно оседлый образ жизни. Учитывая небольшие размеры палеолитических локальных групп (20–25 человек) и незначительную продолжительность жизни, старость, безусловно, была довольно редким явлением[4]. Сам факт более долгой жизни являлся гарантией превосходства ума и мужества данного человека над большинством. Пожилой человек был более сведущ практически во всех вопросах, нежели младшие соплеменники[3]. Он следил за очагом, участвовал в требующем больших навыков процессе изготовления орудий труда, играл главную роль в воспитании подрастающего поколения [1]. Нередко ему приписывались мистические свойства, наличие духов-покровителей. Он мог представляться окружающим зримым воплощением культа предков и восприниматься как всеобщий отец или мать рода. Всё это обуславливало непререкаемый авторитет старших членов общин, уважение соплеменников, доходящее до благоговейного трепета, до формирования культа старца [3]. Имеющиеся палеолитические находки также подтверждают уважительное отношение к пожилым людям в первобытных коллективах. Например, полуслепой, больной артритом старик (стоянка Шанидар, Ирак) с высохшей рукой мог выжить только благодаря поддержке других членов группы.
Мезолитические племена (а также современные племена первобытной периферии) в силу изменившейся экологической обстановки вынуждены были вести преимущественно кочевую жизнь, как правило, довольствуясь относительно мелкой добычей. Опасность перенаселения территории племени заставляла коллектив заботиться как об ограничении рождаемости, так и о поддержании высокой смертности (в частности, практиковался и геронтицид — убийство стариков).
«Ренессанс» уважительного восприятия старости, позднее приведший к принципиальному изменению отношения к ней, происходит уже в обществах с производящим характером экономики и достаточным прибавочным продуктом, где в отношении коллектива к индивиду уровень трудоспособности последнего больше не играет определяющей роли. Уважительное отношение к пожилым основывается, не на возрасте как прежде, а на роли в общественной жизни или авторитете. Случаи геронтицида сходят на нет, появляется специальный геронтократический институт — совет старейшин. Зачатки власти старейшин, предположительно, появляются уже у неандертальцев.
Авторитет старейшин, как правило, был очень высок — например, у чеченцев особые камни для сидения старейшин на деревенской площади нередко привозились издалека с помощью быков, сиденья для самых старших были обработаны вручную. В их руках были сосредоточены законодательные, административные и религиозные функции. Власть вождя, не пользующегося поддержкой старейшин, обычно была неустойчива, возрастала вероятность его насильственного смещения и/или убийства. Иногда старейшина исполнял функции военного лидера.
Падение роли и авторитета совета старейшин на общегосударственном уровне при относительной устойчивости на местах может быть объяснено разрастанием и объединением локальных сообществ, а значит, появлением все большего количества людей, не имеющих со старейшинами ни кровнородственных, ни соседских связей (авторитет же базируется в первую очередь на личностных отношениях); концентрацией ключевых религиозных и законодательных функций в руках государства и его представителей (жрецов, юристов, судей и т. д.); наконец, появлением новых способов хранения знаний (письменность), системы образования, научных представлений о мире и профессиональных носителей такого рода знания — ученых.
С момента появления государства авторитет представителей старшего поколения возрастает. Наличие геронтологических компонентов в социальной политике некоторых государств выражается в виде льгот для пожилых и старых людей, освобождения их от налогов и общественных работ. Например, в инкской империи люди, достигшие 50-летнего возраста, работали значительно меньше других, а по достижении 60 лет освобождались от всякой трудовой повинности. В Древнем Египте и Римской империи состарившиеся солдаты обеспечивались государством земельными наделами, им выдавались единовременное или регулярное денежное пособие, даровалось право беспошлинной торговли, прочие льготы и привилегии, размер которых зависел от звания перед выходом в отставку и срока службы [4].
Государство не только брало на себя крупные расходы по лечению бедняков, содержанию специальных домов (богаделен) для престарелых, но и законодательно закрепляло обязанность детей заботиться о состарившихся родителях. Непочтительное отношение к ним во многих культурах считалось преступлением и наказывалось законом.
В новое время в европейских урбанизированных культурах с разрушением общины система коллективной поддержки нетрудоспособных приходит в упадок, усиливается дискриминация по половозрастным признакам, а нуклеарные семьи уже не в силах обеспечить своим старшим членам достойную старость. Общественная поддержка пожилых и старых людей в этот исторический период незначительна на фоне нарастающего мировоззренческого разрыва между поколениями.
В конце XVII и в XVIII веке намечается тенденция отделения домов для престарелых от больниц, появляются первые теории, ратующие за необходимость назначения пенсий по старости. Со второй половины XIX в. геронтология становится самостоятельной наукой, появляются первые серьезные статистические исследования старости[1]. С этого же времени начинает осуществляться действительная социальная забота о нетрудоспособных. Одна из наиболее последовательных программ социального страхования была воплощена в Германии Отто фон Бисмарком в 1880-е годы. В целом же выплату пенсий и страхование от безработицы могли позволить себе лишь наиболее эффективные компании (например, железнодорожные). Несмотря на существование различных благотворительных организаций и небольших пособий, старость для рабочего XIX века была «настоящей катастрофой, прихода которой стоически ожидали»[4].
Со временем помощь престарелым стала считаться не благотворительностью, а общественным долгом, но полная “реабилитация” старости происходит уже во второй половине XX в. Изменилось само содержание слова “старость”. Если раньше критерием старости являлась нетрудоспособность, то теперь – переход через законодательно оформленный формализованный возрастной порог, после которого человек имеет право на пенсионное обеспечение[1].
Для современной западной культуры характерно «исчезновение» старости — теперь это «человек в солидном возрасте», «очень хорошо сохранившийся». В США термин «пожилой» был заменен на «третий возраст». Здесь пожилые люди хорошо выглядят, ухожены, водят автомобили, много путешествуют, посещают специальные клубы для лиц «золотого возраста»[4].
Однако такое отношение к старости характеризуется не ее принятием, а скорее избеганием. Так, американская писательница Стефани Фол, описывая образ жизни своих соотечественников, составила примечательный «список поступков, которые, с точки зрения жителей Нового Света, совершенно недопустимы»: старение, полнота и смерть. Старение в корне противоречит всем американским идеалам и понятиям. Лозунг для мужчин и женщин — «выгляди на двадцать лет моложе». Старики, которых называют «людьми старшего поколения», пытаются надуть урода с косой, подкрашивая волосы, натягивая джинсы, подтягивая кожу и подбирая животики. Американским постулатом в отношении старения можно считать высказывание Иваны Трамп, которая заявила: «Я всегда буду выглядеть на тридцать пять, но Дональду это обойдется недешево»[2]. По мнению Лишаева С.А., доктора философ. наук, профессора, данный молодежный культ у стариков уходит корнями в их же молодость, где они сами поглядывали на стариков с презрением или жалостью и теперь и им остается или жалеть и презирать себя за беспомощность и «никчемность», или до последней возможности «удерживать молодость».
В российской действительности старость устрашает болезнями, зависимостью, скукой, бедностью. Большинству людей свойственно оттягивать символический рубеж старости — выход на пенсию, за которым следует подмена прежней социальной активности жизнью семьи (если таковая есть) и, отчасти, политической жизнью. Погружение пожилого человека в жизнь семьи не всегда благо. Разные системы ценностей возрастных групп порождают конфликт поколений[3]. С одно стороны, ускоренное появление знаний, навыков, технологий обесценивает жизненный опыт пожилых людей, а мода на практический атеизм дискредитирует свойственную старикам набожность и их возрастную склонность к аскетизму. С другой стороны, не способность пожилого человека адаптироваться к новым условиям жизни. Психологически усталый, неудовлетворённый прожитым, сформировавшийся как личность в атмосфере не приемлющей любой «инакости», российский пенсионер зачастую несёт в семью не сердечность и мягкость, а раздражительность и нетерпимость. Потеря статуса кормильца зачастую выливается в неосознанное желание сохранить авторитет в семье любыми средствами — от попыток психологического подавления прочих членов семьи до истерического поведения. Таким образом, вместо того, чтобы выступать в освящённой веками роли мудрого советчика и гасителя конфликтов, пожилой человек нередко становится на позицию ребёнка и создаёт в семье дополнительный очаг напряжения [3].

2. Отношение к старости в России
Русское «старый» или старославянское «старьць» восходит к индоевропейской основе со значениями «большой», «крепкий», «твердый», «сильный», что соответственно подразумевается не немощь, а наоборот, силу, могущество, господство. Это связано с тем, что старостью считался более ранний возраст, чем принятый в наши дни. В России XVIII века 55-летний фабричный работник считал себя стариком, а 56-летних официальные ведомости рассматривали как «престарелых». Та же ситуация была характерна и для верхов общества — в 1752 году М.П. Бестужев в одном письме писал: «я человек престарелый: родился я в 1689 году, и тако 63 год мне идет: лета немалые, более должно называть престарелые». Можно привести и ряд литературных примеров: в толстовской «Анне Карениной», гдеописываются события уже 70-х гг.XIX в., 34-летний Стива Облонский характеризует свою жену, «бывшую только годом моложе его», так: «истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина». В другом месте брата Левина, Сергея Ивановича Кознышева, убеждают в том, что в нынешнее время «только в России люди в пятьдесят лет считают себя стариками», в то время как во Франции пятидесятилетний мужчина считает себя «в расцвете лет», а сороколетний — «молодым человеком», — и т.д. Даже в таком позднем произведении, как «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова (этот написанный в 1927 г. бессмертный роман в данном аспекте представляет ничуть не меньший интерес, чем более серьезные сочинения), при описании свадьбы Остапа Бендера и вдовы Грицацуевой сообщается, что «Молодая была уже не молода. Ей было не меньше тридцати пяти лет», а 50-летняя Елена Станиславовна Боур и 52-летний Ипполит Матвеевич Воробьянинов именуются не иначе, как «старик» и «старуха».
Дело в том, что продолжительность жизни была тогда столь невысока, что перешагнувший через 50-летний рубеж человек мог считать себя счастливчиком и, действительно, выглядел в глазах окружающих глубоким старцем. Во Франции XVIII в. продолжительность жизни составляла 25–27 лет, при этом, по разным оценкам, от 20 до 35% умирало в первый же год жизни, до 10 лет доживало 49–61%, до 25 лет – 42–55%, до 50 лет – 24–38%. В России ситуация была отнюдь не лучше – Ломоносов считал, что из каждого поколения «в три года умрет половина или еще по здешнему небрежению и больше», Екатерина II в своем «Наказе» писала, что «мужики большой частию имеют по двенадцати, по пятнадцати и до двадцати детей из одного супружества; однако редко и четвертая часть оных приходит в совершенный возраст», а Петербургская духовная консистория в 1747 г. сообщала, что в пределах епархии из 3211 новорожденных мальчиков в течение первого года жизни умерло 968 (и это еще по очень неполным данным). В середине XIX в. средняя продолжительность жизни крестьянина определялась А.В. Терещенко в 33 года; даже в последней четверти XIX в. в России до 5-летнего возраста доживали 550 чел. из 1000 (в Западной Европе того времени – более 700). До старости доживало еще меньше, можно привести такой фактический пример: в одном из имений П.П.Шафирова, отписанных в 1723 г. «на государя», из 375 душ м.п. возраст от года до 10 лет имели 108 (28,8%), от 10 до 15 лет – 52 (13,9%), от 15 до 60 лет – 186 (49,6%), и от 60 до 90 лет – 29 (7,7%) чел.; иными словами, лиц современного пенсионного возраста было всего 8%, а не от одной трети до половины населения, как это сегодня [5].

Литература:
1. Геворкян К.Г. Проблемы осмысления старости в условиях социокультурной трансформации // Вестн. обществ. наук. / НАН. РА. – 2011.
2. Лишаев С.А. Старость и современность // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия: Философия. Филология. 2007 — № 1 — с. 71-81.
3. Сахно Е.Г. Геронтократия и геронтофобия / Философия старости: геронтософия. Сборник материалов конференции. Санкт-Петербургское философское общество. Серия “Symposium”. 2002 — № 24 — с. 77-79.
4. Смолькин А. А. Исторические формы отношения к старости / Стареть по-русски. 2005 — № 3 (24).
5. Шипилов А.В. «Старость» в прошлом и настоящем // Аналитика культурологии. 2012 — № 24.





Читайте также

Комментарии